Неточные совпадения
Анна Андреевна. Очень почтительным
и самым тонким образом. Все чрезвычайно хорошо говорил. Говорит: «Я, Анна Андреевна, из одного только уважения к вашим достоинствам…»
И такой прекрасный, воспитанный человек, самых благороднейших правил! «Мне, верите ли, Анна Андреевна, мне жизнь — копейка; я только
потому, что уважаю ваши редкие качества».
Хлестаков. Да что? мне нет никакого дела до них. (В размышлении.)Я не знаю, однако ж, зачем вы говорите о злодеях или о какой-то унтер-офицерской вдове… Унтер-офицерская жена совсем другое, а меня вы не смеете высечь, до этого вам далеко… Вот еще! смотри ты какой!.. Я заплачу, заплачу деньги, но у меня теперь нет. Я
потому и сижу здесь, что у меня нет ни копейки.
Городничий. Ведь оно, как ты думаешь, Анна Андреевна, теперь можно большой чин зашибить,
потому что он запанибрата со всеми министрами
и во дворец ездит, так поэтому может такое производство сделать, что со временем
и в генералы влезешь. Как ты думаешь, Анна Андреевна: можно влезть в генералы?
И я теперь живу у городничего, жуирую, волочусь напропалую за его женой
и дочкой; не решился только, с которой начать, — думаю, прежде с матушки,
потому что, кажется, готова сейчас на все услуги.
—
потому что, случится, поедешь куда-нибудь — фельдъегеря
и адъютанты поскачут везде вперед: «Лошадей!»
И там на станциях никому не дадут, все дожидаются: все эти титулярные, капитаны, городничие, а ты себе
и в ус не дуешь. Обедаешь где-нибудь у губернатора, а там — стой, городничий! Хе, хе, хе! (Заливается
и помирает со смеху.)Вот что, канальство, заманчиво!
— А
потому терпели мы,
Что мы — богатыри.
В том богатырство русское.
Ты думаешь, Матренушка,
Мужик — не богатырь?
И жизнь его не ратная,
И смерть ему не писана
В бою — а богатырь!
Цепями руки кручены,
Железом ноги кованы,
Спина… леса дремучие
Прошли по ней — сломалися.
А грудь? Илья-пророк
По ней гремит — катается
На колеснице огненной…
Все терпит богатырь!
Через полчаса в доме остаются лишь престарелые
и малолетки,
потому что прочие уже отправились к исполнению возложенных на них обязанностей.
Если глуповцы с твердостию переносили бедствия самые ужасные, если они
и после того продолжали жить, то они обязаны были этим только тому, что вообще всякое бедствие представлялось им чем-то совершенно от них не зависящим, а
потому и неотвратимым.
Можно только сказать себе, что прошлое кончилось
и что предстоит начать нечто новое, нечто такое, от чего охотно бы оборонился, но чего невозможно избыть,
потому что оно придет само собою
и назовется завтрашним днем.
Был, после начала возмущения, день седьмый. Глуповцы торжествовали. Но несмотря на то что внутренние враги были побеждены
и польская интрига посрамлена, атаманам-молодцам было как-то не по себе, так как о новом градоначальнике все еще не было ни слуху ни духу. Они слонялись по городу, словно отравленные мухи,
и не смели ни за какое дело приняться,
потому что не знали, как-то понравятся ихние недавние затеи новому начальнику.
Со вступлением в должность градоначальника Угрюм-Бурчеева либерализм в Глупове прекратился вовсе, а
потому и мартиролог не возобновлялся.
Смешно
и нелепо даже помыслить таковую нескладицу, а не то чтобы оную вслух проповедовать, как делают некоторые вольнолюбцы, которые
потому свои мысли вольными полагают, что они у них в голове, словно мухи без пристанища, там
и сям вольно летают.
А
потому советуем
и приказываем: водку кушать только перед обедом, но
и то из малой рюмки; в прочее же время безопасно кушать пиво, которое ныне в весьма превосходном качестве
и не весьма дорогих цен из заводов 1-й гильдии купца Семена Козыря отпущается".
Базары опустели, продавать было нечего, да
и некому,
потому что город обезлюдел. «Кои померли, — говорит летописец, — кои, обеспамятев, разбежались кто куда». А бригадир между тем все не прекращал своих беззаконий
и купил Аленке новый драдедамовый [Драдедамовый — сделанный из особого тонкого шерстяного драпа (от франц. «drap des dames»).] платок. Сведавши об этом, глуповцы опять встревожились
и целой громадой ввалили на бригадиров двор.
— Вам, старички-братики,
и книги в руки! — либерально прибавил он, — какое количество по душе назначите, я наперед согласен!
Потому теперь у нас время такое: всякому свое, лишь бы поронцы были!
Но как ни строго хранили будочники вверенную им тайну, неслыханная весть об упразднении градоначальниковой головы в несколько минут облетела весь город. Из обывателей многие плакали,
потому что почувствовали себя сиротами
и, сверх того, боялись подпасть под ответственность за то, что повиновались такому градоначальнику, у которого на плечах вместо головы была пустая посудина. Напротив, другие хотя тоже плакали, но утверждали, что за повиновение их ожидает не кара, а похвала.
Закон был, видимо, написан второпях, а
потому отличался необыкновенною краткостью. На другой день, идя на базар, глуповцы подняли с полу бумажки
и прочитали следующее...
И все сие совершается помимо всякого размышления; ни о чем не думаешь, ничего определенного не видишь, но в то же время чувствуешь какое-то беспокойство, которое кажется неопределенным,
потому что ни на что в особенности не опирается.
Тут тоже в тазы звонили
и дары дарили, но время пошло поживее,
потому что допрашивали пастуха,
и в него, грешным делом, из малой пушечки стреляли. Вечером опять зажгли плошку
и начадили так, что у всех разболелись головы.
Вообще политическая мечтательность была в то время в большом ходу, а
потому и Бородавкин не избегнул общих веяний времени.
Другого градоначальника я знал весьма тощего, который тоже не имел успеха,
потому что едва появился в своем городе, как сразу же был прозван от обывателей одною из тощих фараоновых коров,
и затем уж ни одно из его распоряжений действительной силы иметь не могло.
Сверх того, он уже
потому чувствовал себя беззащитным перед демагогами, что последние, так сказать, считали его своим созданием
и в этом смысле действовали до крайности ловко.
Нет резона драться, но нет резона
и не драться; в результате виднеется лишь печальная тавтология, [Тавтоло́гия — повторение того же самого другими словами, ничего по смыслу не прибавляющее, а
потому лишнее.] в которой оплеуха объясняется оплеухою.
К счастию, однако ж, на этот раз опасения оказались неосновательными. Через неделю прибыл из губернии новый градоначальник
и превосходством принятых им административных мер заставил забыть всех старых градоначальников, а в том числе
и Фердыщенку. Это был Василиск Семенович Бородавкин, с которого, собственно,
и начинается золотой век Глупова. Страхи рассеялись, урожаи пошли за урожаями, комет не появлялось, а денег развелось такое множество, что даже куры не клевали их…
Потому что это были ассигнации.
Я знал одного градоначальника, который хотя
и отлично знал законы, но успеха не имел,
потому что от туков, во множестве скопленных в его внутренностях, задыхался.
До первых чисел июля все шло самым лучшим образом. Перепадали дожди,
и притом такие тихие, теплые
и благовременные, что все растущее с неимоверною быстротой поднималось в росте, наливалось
и зрело, словно волшебством двинутое из недр земли. Но потом началась жара
и сухмень, что также было весьма благоприятно,
потому что наступала рабочая пора. Граждане радовались, надеялись на обильный урожай
и спешили с работами.
Тут же, кстати, он доведался, что глуповцы, по упущению, совсем отстали от употребления горчицы, а
потому на первый раз ограничился тем, что объявил это употребление обязательным; в наказание же за ослушание прибавил еще прованское масло.
И в то же время положил в сердце своем: дотоле не класть оружия, доколе в городе останется хоть один недоумевающий.
Между тем новый градоначальник оказался молчалив
и угрюм. Он прискакал в Глупов, как говорится, во все лопатки (время было такое, что нельзя было терять ни одной минуты)
и едва вломился в пределы городского выгона, как тут же, на самой границе, пересек уйму ямщиков. Но даже
и это обстоятельство не охладило восторгов обывателей,
потому что умы еще были полны воспоминаниями о недавних победах над турками,
и все надеялись, что новый градоначальник во второй раз возьмет приступом крепость Хотин.
Но Младенцеву не дали докончить,
потому что при первом упоминовении о Байбакове всем пришло на память его странное поведение
и таинственные ночные походы его в квартиру градоначальника…
— Нам, брат, этой бумаги целые вороха показывали — да пустое дело вышло! а с тобой нам ссылаться не пригоже,
потому ты,
и по обличью видно, беспутной оной Клемантинки лазутчик! — кричали одни.
Никаких других сведений об «человечке» не имелось, да, по-видимому,
и не ощущалось в них надобности,
потому что большинство уже зараньше было предрасположено к безусловному доверию.
…Неожиданное усекновение головы майора Прыща не оказало почти никакого влияния на благополучие обывателей. Некоторое время, за оскудением градоначальников, городом управляли квартальные; но так как либерализм еще продолжал давать тон жизни, то
и они не бросались на жителей, но учтиво прогуливались по базару
и умильно рассматривали, который кусок пожирнее. Но даже
и эти скромные походы не всегда сопровождались для них удачею,
потому что обыватели настолько осмелились, что охотно дарили только требухой.
Одоевец пошел против бунтовщиков
и тоже начал неослабно палить, но, должно быть, палил зря,
потому что бунтовщики не только не смирялись, но увлекли за собой чернонёбых
и губошлепов.
Она сказала с ним несколько слов, даже спокойно улыбнулась на его шутку о выборах, которые он назвал «наш парламент». (Надо было улыбнуться, чтобы показать, что она поняла шутку.) Но тотчас же она отвернулась к княгине Марье Борисовне
и ни разу не взглянула на него, пока он не встал прощаясь; тут она посмотрела на него, но, очевидно, только
потому, что неучтиво не смотреть на человека, когда он кланяется.
Он не мог
потому, что в душе его были требования более для него обязательные, чем те, которые заявляли отец
и педагог.
— По делом за то, что всё это было притворство,
потому что это всё выдуманное, а не от сердца. Какое мне дело было до чужого человека?
И вот вышло, что я причиной ссоры
и что я делала то, чего меня никто не просил. Оттого что всё притворство! притворство! притворство!…
«Откуда взял я это? Разумом, что ли, дошел я до того, что надо любить ближнего
и не душить его? Мне сказали это в детстве,
и я радостно поверил,
потому что мне сказали то, что было у меня в душе. А кто открыл это? Не разум. Разум открыл борьбу за существование
и закон, требующий того, чтобы душить всех, мешающих удовлетворению моих желаний. Это вывод разума. А любить другого не мог открыть разум,
потому что это неразумно».
Это выражение в лице предводителя было особенно трогательно Левину,
потому что вчера только он по делу опеки был у него дома
и видел его во всем величии доброго
и семейного человека.
Анна, от которой зависело это положение
и для которой оно было мучительнее всех, переносила его
потому, что она не только ждала, но твердо была уверена, что всё это очень скоро развяжется
и уяснится.
И подача голосов не введена у нас
и не может быть введена,
потому что не выражает воли народа; но для этого есть другие пути.
Он извинился
и пошел было в вагон, но почувствовал необходимость еще раз взглянуть на нее — не
потому, что она была очень красива, не по тому изяществу
и скромной грации, которые видны были во всей ее фигуре, но
потому, что в выражении миловидного лица, когда она прошла мимо его, было что-то особенно ласковое
и нежное.
Алексей Александрович стоял лицом к лицу пред жизнью, пред возможностью любви в его жене к кому-нибудь кроме его,
и это-то казалось ему очень бестолковым
и непонятным,
потому что это была сама жизнь.
Вронский сам был представителен; кроме того, обладал искусством держать себя достойно-почтительно
и имел привычку в обращении с такими лицами;
потому он
и был приставлен к принцу.
— Простить я не могу,
и не хочу,
и считаю несправедливым. Я для этой женщины сделал всё,
и она затоптала всё в грязь, которая ей свойственна. Я не злой человек, я никогда никого не ненавидел, но ее я ненавижу всеми силами души
и не могу даже простить ее,
потому что слишком ненавижу за всё то зло, которое она сделала мне! — проговорил он со слезами злобы в голосе.
«Говорить о своей вине
и своем раскаянии я не могу,
потому что…»
День скачек был очень занятой день для Алексея Александровича; но, с утра еще сделав себе расписанье дня, он решил, что тотчас после раннего обеда он поедет на дачу к жене
и оттуда на скачки, на которых будет весь Двор
и на которых ему надо быть. К жене же он заедет
потому, что он решил себе бывать у нее в неделю раз для приличия. Кроме того, в этот день ему нужно было передать жене к пятнадцатому числу, по заведенному порядку, на расход деньги.
Портрет Анны, одно
и то же
и писанное с натуры им
и Михайловым, должно бы было показать Вронскому разницу, которая была между ним
и Михайловым; но он не видал ее. Он только после Михайлова перестал писать свой портрет Анны, решив, что это теперь было излишне. Картину же свою из средневековой жизни он продолжал.
И он сам,
и Голенищев,
и в особенности Анна находили, что она была очень хороша,
потому что была гораздо более похожа на знаменитые картины, чем картина Михайлова.
— Да… нет, постой. Послезавтра воскресенье, мне надо быть у maman, — сказал Вронский, смутившись,
потому что, как только он произнес имя матери, он почувствовал на себе пристальный подозрительный взгляд. Смущение его подтвердило ей ее подозрения. Она вспыхнула
и отстранилась от него. Теперь уже не учительница Шведской королевы, а княжна Сорокина, которая жила в подмосковной деревне вместе с графиней Вронской, представилась Анне.
— Он всё не хочет давать мне развода! Ну что же мне делать? (Он был муж ее.) Я теперь хочу процесс начинать. Как вы мне посоветуете? Камеровский, смотрите же за кофеем — ушел; вы видите, я занята делами! Я хочу процесс,
потому что состояние мне нужно мое. Вы понимаете ли эту глупость, что я ему будто бы неверна, с презрением сказала она, —
и от этого он хочет пользоваться моим имением.
Никто, кроме ее самой, не понимал ее положения, никто не знал того, что она вчера отказала человеку, которого она, может быть, любила,
и отказала
потому, что верила в другого.